otte_nochki's Journal

Сумерки
Что происходит в воздухе осеннем,
когда, угрюмо глянув в календарь,
день сходит к ночи по большим ступеням,
держа в руке оранжевый фонарь?

День сходит к ночи, сбрасывая тени,
и замерев на несколько минут,
обводит пальцем контуры строений
пока они окошки не зажгут.

И почему в вечерние минуты
на этот мирный приграничный свет
душа моя вдруг отвечает смутой -
так, словно это правильный ответ?

Как будто нечто, что она до срока
оставила заботою своей,
зовет ее - и этого упрека
не избежать и не осилить ей.

Умами
Между нейтральным «я не могу с тобой»
и горьким «я без тебя могу» -
этот сладко-соленый слой,
вкус «умами»,
Невозможный для передачи словами,
связанный напрямую между определенным участком в мозгу
и губами.

Сморщенный и короткий вкус смущенного «здрасти»
застывший вопросом на кончике языка.
Вкус, проступающий счастьем-несчастьем
на закрытых веках,
шелковый на висках,
кропотливый и острый на дне ключицы,
неторопливый вокруг соска.

Вкус, рискующий раствориться,
не умеющий раствориться,
замкнувшийся на «пока».

x x x
Взгляд убавляет шаг, если имя твое в строке,
Эти четыре буквы на самих себя не похожи.
Нет названия для тебя в моем языке –
Как не имеет названия цвет человеческой кожи.

Мы можем долго не видеться – и ничего.
Но почему-то в метро я каждое утро и каждый вечер
На твоих станциях - до перехода и после него –
Оглядываюсь и думаю, что сейчас тебя встречу.

С легким сердцем я закрываю дверь за тобой,
Размышляя, что возвращусь к делам и чайник согрею.
Но когда прилетает твое письмо, сердце дает перебой,
Прыгает в почтовую папку шариком лотереи.

С кем ты там шатаешься при луне,
К кому наклоняешься близко, челкой щекочешь щеку –
Знать не знаю – и мне до этого дела нет,
Но когда ты сидишь напротив, неподалеку

И беззвучно губами повторяешь мои слова,
Или подходишь взъерошить мне волосы – отчего-то
В эти минуты я чувствую, что жива
Вся моя прежняя нежность к тебе, обормоту.

Зато когда тебя нету в городе, я совсем
Почти не скучаю – как и положено взрослым;
Я просто иду, и под ноги смотрю, как все,
На твоих станциях – до перехода и после.

В две тысячи каком-нибудь десятом,
пятнадцатом – докуда катит наша
надежда или дерзость быть бессмертным –
ты входишь в поезд, скажем, Кельн-Париж.
Садишься у окна, где вдоль заката
бегут угрюмцы пригородных башен,
и сумерки, сгущаясь незаметно,
дома глотают, начиная с крыш.
И в тот момент, когда нелепым светом
зальется содержимое вагона,
ты вдруг увидишь желтые ботинки
у спящего соседа – и пока
не зная сам, какого ждешь ответа-
метнувшись взглядом к полке под плафоном,
такого же яичного оттенка
заметишь чемоданные бока.
И вдруг - как будто толща всех когда-то
мучительных, а после онемевших
спрессованных беспамятством картинок
расступится - возникнет этот день:
Москва, апрель, и пара виновато-
веселых нас, слегка офонаревших
при виде желтых сумки и ботинок,
что мимо проносила чья-то тень.
Как будто после не было июня,
и сентября, и ужаса, и света,
упрямых рук, запутавшихся в споре
и комнаты, где пролегла черта –
а только день, за тактом, накануне,
когда мы не хотели знать об этом,
и прятали себя в весеннем вздоре,
и губы отводили неспроста.

Сказка
Иван рубил дрова, Василиса топила печь.
Эй, не печалуйся, сокол ясный, голову выше плеч!
Если ты задал эти вопросы - ты не поймешь ответ,
Но я отвечу, хочешь-не хочешь, другого выхода нет.
Поздно махать рукавом и павой драпать по раннему льду,
Раз ты спросил - я найду решенье, думаю, что найду.
В печке лежит черная шкурка - тряпицей среди углей,
Видишь, как стали мы, Василиса, прекрасней и премудрей.

Кинематограф-5
К июню не будет у нас ничего такого.
Ты называешь меня «сестренкой», а брат говорит:
«Не советую связываться с этой козой!»
У меня не нарочно такой обиженный вид,
просто краснею легко, честное слово.
Только однажды, в середине месяца, перед грозой
Мы столкнемся у центрального парка,
и ты будешь куда-то спешить, скажешь: «Жарко!»
и купишь мне мороженое пломбир.
А через неделю, когда у молочного магазина
я услышу, как беззвучно рушится мир –
то подумаю, что ты меня так и не увидал
в платье с красными розами из серого крепдешина.
Я надену его в августе, на вокзал.
Брат хмурится и отворачивается от мамы,
Мама не замечает выбившуюся прядь.
А у меня внутри кто-то охрип повторять
упрямо,
что туда не должны пускать вот таких, как ты –
с такими худыми руками и шеей.
с улыбкой такой, что ярче и горячее
горят на сером платье моем цветы.

У нас настолько ничего такого к июню не будет,
что я не стану тебе писать, боясь получить ответ.
Пусть пишут все остальные люди,
школьница сошьет ненужный тебе кисет.
А я, хоронясь от мамы за старой баней,
буду курить горькую папиросу
и в сотый раз задаваться одним вопросом:
кого ты зовешь «сестренка» запекшимися губами.
И будет стоять какая-нибудь погода,
и сводки все хуже и хуже до декабря.

Ничего у нас не было, но эти четыре года
я буду ждать тебя.

Этим желаньям на днях исполняется тысяча лет.
Надо ли их отчеканить и выпустить в свет
В виде приятных на ощупь монет юбилейных?
Или исполнить со сцены, как пару смертельных
Акробатических трюков? Похоже, что нет.

Господи мой, с незнакомой брадатой главой,
Ты мне в антракте записку пошли за кулисы:
"Ваши желанья да будут исполнены смысла" -
И покивай из последнего ряда, как свой.

А на днях разобрали пути, отменили трамвай -
Значит, меньше стало одним предметом для разговора.
Можно еще беседовать о погоде, что мол, не май
Месяц - но и эта тема иссякнет довольно скоро.

И тогда, наконец-то, на нас снизойдет благодать,
И раскинется по сторонам, как равнина немая.
Если б только ты знал, как много мне надо тебе промолчать -
Хватит на месяцы, не считая не-мая.

Тереза Даль
моей сестре
Тереза Даль любит длинные легкие юбки
Летние вечера, засахаренный миндаль.
И вдыхая душистый дым от табачной трубки
Прикрывает глаза с улыбкой Тереза Даль.

Когда у окна, где ночь потихоньку тает,
Она сидит, кутаясь в старую шаль,
То не любуется на себя - а просто мечтает,
Просто уходит в мысли Тереза Даль.

Она о себе не рассказывет рассказок,
С ней лучше делить не радости, а печаль -
Потому что никто, когда ты не в силах закончить фразу,
Не умеет так тихо молчать, как Тереза Даль.

А когда она провожает тебя до двери,
Ты не уверен, что ей отпускать тебя жаль,
Но ты уйдешь с чувством находки, с чувством потери -
И захочешь опять вернуться к Терезе Даль.

Надо мне попросить крестную-фею,
Чтобы она меня превратила в Терезу Даль.
Не потому, что я ничего подобного не умею,
А чтобы узнать, о чем она думает, глядя вдаль.

Чтобы понять, чем питается эта прохлада
Серого взгляда, который свет, а не сталь.
И почему не кончается анфилада,
Если заглянешь в душу Терезы Даль.

ххх
Когда бубнит мне ужас
заумный свой сонет
И тащит по ступенькам
туда, где меркнет свет,
Одно меня спасает,
и держит, и зовет -
Живая наша тайна,
наш вересковый мед.

И если жизнь корнями
сквозь глобус проросла,
Побегами укрыла,
ветвями оплела,
Мы устоим на нашем
цветущем пятачке -
Лиловом, как поляна
в июльском сосняке.

И мы не потеряем,
сумеем уберечь
Предвосхищенье странствий,
и странностей, и встреч.
Живая наша тайна,
наш вересковый мед
Нас вызовет из мрака,
удержит и спасет.

тебе, тебе
Остерегайся, мой сын, баскервилльских холмов -
послушай моих советов - come on, come off,
делом займись, замайся, забудь, забей,
пересади настурцию, гвоздь забей.

Скажет тебе старик, что сидит у ворот:
нет ничего важнее земных забот
и земляных работ у себя в саду -
выкопать ров и выполоть лебеду.

Не беги к болотам, мой сын, потому что там
ты опять начнешь ходить за собой по пятам,
чьим-то речам неумолчным возражать,
или опять, раскинув руки, лежать
и, провожая солнце за дальний холм,
все повторять - "элементарно, Холмс!"

Кинематограф - 4
Он приходит к ней заполночь, втихомолку,
целовать каждую пуговку на белом шелке,
ночью кажется незаконным
звук кофемолки - и заоконный
пейзаж ничем не похож на прежний,
пока внизу у подъезда брезжит
прямоугольник его машины;
а лифт везет его вниз с вершины,
внося сомнения в сны и думы
соседей.
Врывается с ветром и шумом
рассвет в пределы домашней дремы,
когда выглядывая из проема,
она провожает его глазами,
когда прислонившись к оконной раме,
она обнимает себя за плечи,
но гонит мысли, чтоб приберечь их -
и ждет, покуда звуки мотора
растают, умчавшись обратно в город.

ххх
Оставь долги наши, Господи, нам. Отложи только в долгий ящик,
чтобы подольше не думать, раз нельзя не платить.
Пусть судебный твой исполнитель небыстро ищет, нескоро обрящет,
а когда постучится - пусть я буду готова его впустить.

Отпускай мне мои долги, Господи, не все сразу,
и пусть первый долг придется на первые дни зимы:
отпустить любимого навсегда - и заставить сердце и разум
не вспоминать, как легко, как надолго он давался взаймы.

И пусть долг второй исполнится в жаркий полдень:
на другой материк любви отпускать дитя;
покажи мне, Господи, свой самый прекрасный август Господень,
чтобы река, уносящая лодку, слепила глаза, блестя.

И пусть третий мой долг не придется на время года:
никакого числа, надцатого мартобря никакого дня,
необъятного неба небытия никакой непогоды,
когда мать и отца ты возьмешь за мои долги, не спросив меня.

Кинематограф-3
А после, как водится, снилось дурное кино:
Манжетой торчит кружевная ступенька вагона,
Я выхожу без поклажи на станции "Дно",
И заспанный поезд со скрипом плывет от перрона.

А там, за платформой, чей край выступает межой
Меж зоной кочевников и мирозданьем оседлых,
Чернее, чем жуть, непроглядней чем слово чужой
Одна только ночь, только ночь в закоулках и недрах.

И кажется все, что хранило твое существо -
Что было бесценным ответом, билетом, уставом -
На полке купейной, на складках белья твоего
Осталось навек и уносится вместе с составом.

Кинематограф-2
Из породы пингвинов, как все они в этих широтах -
Он идет впереди меня до того поворота.
Семенит, не веря своим ногам,
Рядом с мамой из местной породы мам.
Ей, легко приходящей в ярость, неловкой в ласке,
Он подает надежду в варежке плотной вязки.

Каждый раз, когда мне попадаются по пути
Совершеннозимние люди от двух до пяти,
Мне хочется пойти по другой стороне дороги.
Это никак нельзя объяснить - наверно,
Я начинаю терять рассудок от любви и тревоги,
Потому что они такого маленького размера.

Кинематограф
...А поутру
стирать белье на мартовском ветру,
ворующем обрывки мыльной пены,
и в тишине расслышать, как за сценой
полено уступает топору.
И этот звук узнав, остановиться
в невыносимой нежности такой,
что кровь замрет - и громче станет биться.
И поправлять бретельку у ключицы
горячей, быстро зябнущей рукой.

х х х
Я опять трогаю эту клавишу,
проверяю утихающий зуб.
Я вспоминаю, что ты мне нравишься,
и мне все еще нравится этот звук.
Знаешь, наркотическое ощущение,
острый мгновенный зуд.
Но слишком резкий, если без предупреждения,
если вдруг.

х х х
Я уже давно не хочу делить с тобой кров и кровать,
не хочу, чтобы ты смотрел на меня, закипая кровью,
подходил сзади, пока я мою посуду, поцеловать -
и всего остального, что мы рифмовали с любовью.

Но мне хочется, чтобы среди погибших за выслугой лет
молекул памяти - несколько не пропало;
я не знаю, у кого еще они могли сохраниться в анналах -
может быть, кроме тебя никого и нет.

Это время, пока наш первенец не был зачат,
когда мы сами были детьми, укравшими лодку,
в ночной лихорадке покинувшими причал,
я уже сама, к сожалению, помню нечетко
и боюсь, что эта парочка дурачков
не спаслась, когда вода забурлила в каналах.

Если можешь - оставь в глубине зрачков
этот мой вид растерянный без очков,
когда я ничего про себя не знала.

Давным-давно
В
Пока еще мы жили в мире слов,
В избытке им предписанных значений,
Был наш словарь нарочно бестолков,
Чтоб оставлять простор для разночтений.
Тогда граница пропасти вела
По кромке чашки утреннего кофе -
И сигареты вздрагивавший профиль
За время пауз догорал дотла.
Мы проверяли силу натяжений...
Но тень обид бывала так легка,
Что губ твоих протянутым движеньем
Сдувалась, словно пенка с молока.

туда где прибытие поезда ожидается нетерпением
зпт собираются толпы с баулами на вокзал
зеленые отличаются плачем и стройным пением
желтые все помалкивают дорогая я все сказал

в края зеленого чая зеленого винограда
не больно тебе хотелось не больно тебе и надо
не больно тебе и ладно молчи покуда живой
восковую не путай зрелость с бледностью восковой

тчк отличить трагедию от фарса проще простого
разная скорость проектора привносит разный нюанс
в комедии мчатся вразвалочку вертятся бестолково
а так там один сценарий только другой сеанс

Advertisement